Мне в детстве снилась выжженная степь. Не по учебникам — под сердцем, в самой коже. Я ждал войну, я научился петь О том, что мир на правду не похожий. И вот пришла Орда. И детский страх, Что прятался за играми в солдаты, Ожил в живых, в дымящихся кострах, В руках, что к луку и седлу прижаты.

Мы выучили: честь — не звон мечей, Не гонор князя в расписных палатах. Честь — это воля посреди ночей, Когда вокруг лишь дым и звон проклятый. Орда нас гнула. Била по лицу, Снимала дань, сжигала наши книги. Но собирала русскую овцу В один загон,ломая все вериги. Сменила нашу мелкую раздробленность На страшный, цельный, каменный закон. Так закалялась наша обособленность, Так в нас рождался колокольный звон.

Мы стали злыми. Выжигали пни, С лица земли сметали вражьи станы. Но в этом пепле, в этой черной тени Мы научились врачевать им раны. Чтоб в общий строй, в единую печать Сливать чужие, малые селенья. Орда ушла, но выучку дала: Как примирять, как уравнять в коленях Того, чей лук, и чьи колокола, Чтоб дом стоял на общих головах. Мы стали злыми в битвах и огне, Чтоб после — стать империей упрямой, Где в общей, неделимой тишине Равно живут и свой, и пришлый, самый Отдаленный, малый, дикий род, Вставая все за этот дом стеною.

А я сижу у детской колыбели. Ребенок дышит. Он почти не спит. Мы столько лет пожары в небе зрели, Что в нем теперь за каждого болит. Орда ушла. Но та наука — с нами: Чтоб защитить вот этот тихий вдох, Мы стали теми древними степями, Что укрывают тысячи дорог. И в этом страхе, в этом черном даре, Что вбила в нас татарская стрела, Мы стали мерить мир не на динаре, А хватит ли ребенку нам тепла.